Антропотехника кризиса: как рушится старый человек и по каким чертежам собирается новый
Есть старое ремесленное правило: прежде чем строить новое здание, нужно понять, по какому чертежу разбирают старое. Кризис — именно такой демонтаж. Но демонтаж — это ещё и первая, самая грубая часть архитектурных работ. Дальше встаёт вопрос, который эта статья задаёт восемь раз, с восьми разных сторон: что именно можно построить на расчищенном месте — и, что важнее, кто и чем это строит, если строительным материалом впервые в истории оказывается не только характер и воля человека, но и машина, встроенная в контур его собственного мышления.
Я пишу это одновременно как психолог, который годами наблюдает, что происходит с психикой людей в момент, когда почва уходит из-под ног; как антрополог, которого интересует не индивидуальный случай, а тип — та модель структура человека, которую эпоха делает нормой, до того, как она станет консенсусом науки. Гипотеза в том, что нынешний кризис — экономический, технологический, психологический одновременно — работает не просто как стресс-фактор. Он работает как антропотехнический разлом: точка, в которой старая архитектура психики и тела теряет несущую способность, а новая — впервые в истории — собирается не только из мышц, привычек и убеждений, но и из внешнего интеллектуального контура, который человек начинает носить с собой, как когда-то носил с собой огонь.
Глава I. Разлом: кризис как антропологическая сцена
«Πάντα ῥεῖ» — «Всё течёт, ничто не пребывает». — Гераклит Эфесский, фрагмент, V в. до н. э.
Кризис редко похож на театральную декорацию, которая рушится целиком и сразу. Чаще он похож на геологический разлом: трещина расходится медленно, годами, и лишь в какой-то момент край плиты обрушивается заметно для всех.
Историки, изучающие крупнейшие цивилизационные обвалы — например, коллапс восточно средиземноморских царств позднего бронзового века около 1200 года до н. э., — обращают внимание на одну и ту же вещь: рушится не просто экономика, культура или социальные связи. Рушится сама операционная система, по которой общество производило смысл, статус и идентичность. И именно в опустевшем пространстве бронзового коллапса на несколько веков раньше, чем «положено» по логике постепенного прогресса, вдруг появляется алфавитное письмо — технология, радикально более демократичная, чем клинопись или иероглифика, доступная не только касте писцов. Крах старой системы не порождает алфавит напрямую. Но он расчищает нишу, в которую алфавит — уже существовавший на периферии — вдруг проваливается и заполняет её.
Это ключевая метафора всей статьи: кризис — это не про то, что исчезает. Это про то, какая ниша открывается для чего-то, что раньше существовало на периферии, а теперь становится центром.
Психологически то же самое происходит внутри отдельного человека. Пока система работает, психика может десятилетиями эксплуатировать одну и ту же конфигурацию: профессиональную идентичность, способ выстраивать отношения, привычный маршрут внимания. Система не задаёт вопрос «зачем ты это делаешь» — она заменяет его инерцией. Кризис отбирает у психики эту привилегию. Он работает, как сильный геологический сдвиг: сбрасывает верхний, самый недавний и самый непрочный слой поведения — и обнажает более старые, более фундаментальные пласты: телесные реакции, базовые стратегии совладания, архаичные паттерны привязанности.
Здесь важно не поддаться соблазну романтизации. Обнажённый пласт — не обязательно ресурс. Иногда это застарелая травма. Кризис не гарантирует роста; он гарантирует лишь одно — временное состояние пластичности, в котором конструкции, обычно устойчивые к изменению, на ограниченный срок становятся податливыми. Вопрос в том, кто и с каким инструментом войдёт в эту пластичность первым: осознанная работа человека над собой — или паника, алгоритм, пропаганда, чужой сценарий.
Именно поэтому кризис правильнее описывать не как несчастье и не как возможность в наивном смысле, а как сцену: пространство, специально обнажённое для действия, на котором ещё не расписаны роли.
Глава II. Нейропромпт: вопрос как орган восприятия
«Ты должен изменить свою жизнь». — Райнер Мария Рильке, финальная строка стихотворения «Архаический торс Аполлона» (1908); эту же строку Петер Слотердайк спустя век взял названием трактата об антропотехнике.
Слотердайк ввёл понятие антропотехники, чтобы описать то, что до него называли разрозненно — аскезой, тренировкой, духовной практикой, атлетической подготовкой. Его тезис прост и радикален одновременно: человек — вообще не природное существо в чистом виде. Человек — это существо, которое стало собой через повторяющиеся упражнения (нем. Übung), формирующие тело и психику заново. Атлет, монах, мыслитель, йог, воин, музыкант — при всей несхожести культур, все они делают одно и то же: превращают повторение в архитектуру.
Нейропромптинг в этой логике — не модное слово для позитивного мышления. Это перенос принципа антропотехнического упражнения в область, которая раньше казалась спонтанной и неконтролируемой: в структуру внимания и интерпретации.
Дело в том, что вопрос — это не нейтральный языковой инструмент, которым психика пользуется, оставаясь сама неизменной. Вопрос — это орган восприятия. Он не просто ищет ответ в уже существующем пространстве данных. Он заранее очерчивает само это пространство, определяя, какие данные вообще будут замечены, а какие пройдут мимо, как шум.
Вопрос «Как вернуть всё как было?» — это нейропромпт, который заставляет когнитивную систему сканировать реальность в поисках путей регрессии. Он не ищет новое; он ищет утраченное. Вопрос «Что теперь стало возможным?» задаёт принципиально другую топологию поиска. Меняется не ответ на частный вопрос жизни — меняется всё пространство, в котором эти ответы вообще могут появиться.
Отсюда рабочее определение: нейропромпт — это минимальная антропотехническая единица, повторяемая формула вопроса или установки, которая упражняет не мышцу, а маршрут внимания, и при регулярном повторении перестраивает конфигурацию восприятия так же, как повторяющееся физическое движение перестраивает тело атлета.
Это не метафора в чисто литературном смысле. Принцип повторения и обучения, восходящий к постулату Хебба («то, что возбуждается вместе — связывается вместе»), описывает вполне физиологический механизм: путь, по которому внимание проходит многократно, буквально становится более проторённым, чем путь, пройденный один раз. Аскеза Слотердайка и нейропластичность современной нейробиологии говорят, по сути, об одном и том же явлении с разных сторон.
Именно поэтому нейропромптинг — не украшение кризисной психологии, а её техническое ядро: единственный доступный человеку рычаг в ситуации, когда обстоятельства ему не подвластны, но направление внимания — по крайней мере частично — подвластно всегда.
Глава III. Технодоминанта: когда орудие становится осью
«The medium is the message» — «Средство коммуникации и есть сообщение». — Маршалл Маклюэн, «Понимание медиа: внешние расширения человека» (1964)
До сих пор речь шла о внутренней архитектуре: о том, как человек перестраивает собственное внимание через повторяемые вопросы. Но кризис XXI века отличается от всех предыдущих одной особенностью, которая заслуживает отдельного понятия.
Введём его: технодоминанта — состояние, при котором внешняя техническая система перестаёт быть нейтральным инструментом в руках субъекта и начинает выполнять функцию организующего центра его же когнитивных и поведенческих процессов. Не человек использует инструмент для мышления. Инструмент структурирует само пространство, в котором мышление происходит.
История уже проходила через нечто подобное — правда, в куда более медленном темпе. Историк книгопечатания Элизабет Айзенстайн показала, что изобретение печатного станка изменило не только доступность текстов. Оно изменило саму архитектуру европейского мышления: стандартизировало орфографию и хронологию, создало возможность параллельного сопоставления разных текстов, перестроило память с преимущественно устной, ассоциативной — на линейную, ссылочную, библиографическую. Печатный станок не был «просто инструментом хранения информации» в том смысле, в каком мы говорим о нейтральном инструменте. Он стал осью, вокруг которой реорганизовалась когнитивная культура целого континента. Маклюэн четыре века спустя сформулировал общий закон этого явления предельно сжато: средство коммуникации важнее содержания, которое через него передаётся, потому что именно средство перестраивает пропорции человеческих чувств и способностей.
Сегодня мы наблюдаем структурно тот же процесс, но с несравнимо большей скоростью и глубиной проникновения. Алгоритмические ленты организуют не только доступ к информации, но и саму последовательность, в которой человек испытывает эмоции. Системы искусственного интеллекта берут на себя функции, которые ещё десять лет назад однозначно считались ядром человеческого мышления: формулирование, черновик, синтез, даже часть суждения. Разница с печатным станком не только в скорости. Печатный станок расширял память и распространение. Системы ИИ впервые в истории начинают частично исполнять саму операцию мышления — не хранить мысль, а порождать её черновой вариант.
Отсюда вырастает центральный парадокс кризисной эпохи: технодоминанта одновременно и главная угроза субъектности, и главный ресурс антропотехники.
Угроза — потому что если внимание человека полностью делегируется внешней системе (алгоритму, ленте, рекомендательному механизму), то нейропромптинг, о котором говорилось в предыдущей главе, начинает работать не в интересах человека, а в интересах системы, которая монетизирует его внимание. В этом случае «вопросы», которые задаёт психика, всё чаще оказываются не собственными вопросами человека, а промптами, вложенными в него архитектурой платформы.
Ресурс — потому что тот же контур, в принципе, можно развернуть в обратную сторону: превратить внешнюю технологическую систему в партнёра осознанного нейропромптинга, а не в его подрядчика. Разница между двумя сценариями не техническая, а антропотехническая: кто держит руку на формулировке вопроса — платформа или человек.
Именно здесь пролегает главная граница нового антропотипа, о котором пойдёт речь в седьмой главе: не «против ИИ» и не «раствориться в ИИ», а научиться быть автором технодоминанты, а не её материалом.
Глава IV. Тело в разломе: новая архитектура нервной системы
Ощущение безопасности — это не побочный эффект работы с психикой, а её физиологическая основа. — по мотивам поливагальной теории Стивена Порджеса
Разговор о кризисе часто ведётся так, будто он происходит исключительно «в голове» — в мыслях, установках, картине мира. Это грубое упрощение. Кризис проходит прежде всего через тело, и лишь затем — как интерпретация — оказывается в сознании.
Поливагальная теория Стивена Порджеса описывает нервную систему не как единый переключатель «спокойствие / тревога», а как иерархию из нескольких контуров:
1-контур социального взаимодействия и безопасности (связанный с вентральной ветвью блуждающего нерва),
2-контур мобилизации «бей или беги» (симпатическая активация) и куда более архаичный контур обездвиживания и оцепенения при непреодолимой угрозе (дорсальная ветвь).
В устойчивые периоды жизни доминирует первый контур: тело буквально ощущает себя в среде, которая позволяет социальные связи, творчество, игру, долгосрочное планирование. Кризис резко переключает нервную систему в один из двух других режимов — мобилизацию или оцепенение, — причём это переключение происходит быстрее и глубже любой сознательной мысли о происходящем.
Это принципиально важно для антропотехники: невозможно перепрограммировать нейропромпты в теле, которое физиологически находится в режиме угрозы. Вопрос «Что теперь стало возможным?» технически можно произнести и в состоянии мобилизации, но воспринят он будет иначе — как ещё одна задача для выживания, а не как приглашение к проектированию. Прежде чем перестраивать вопросы, антропотехника кризиса вынуждена сначала перестраивать телесный контур безопасности: дыхание, ритм, контакт, ощущение опоры. Это не «дополнение» к когнитивной работе, а её физиологическое условие.
Дальше — вопрос ещё более фундаментальный, чем реакция в моменте: способна ли сама архитектура тела меняться под давлением длительного стресса — не только в переносном, но и в буквальном смысле?
Современная нейроэндокринология стресса — показывает, что хронический стресс физически меняет структуру мозга: изменяет объём и связность гиппокампа (структуры, отвечающей за память и контекстуализацию угрозы), усиливает реактивность миндалевидного тела, ослабляет тормозящий контроль префронтальной коры. Это не метафора «стресс меняет человека» — это буквальная перестройка нейронной архитектуры, причём обратимая лишь частично и лишь при целенаправленной работе.
Но у этой пластичности есть куда более глубокая — эволюционная — параллель, которая показывает: экстремальное давление способно перестраивать не только реактивность нервной системы, но и саму морфологию тела на дистанции поколений. Антрополог Ричард Рэнгем реконструирует гипотезу о том, что освоение огня и переход к термически обработанной пище радикально изменили архитектуру человеческого организма: уменьшили объём кишечника и жевательного аппарата, высвободили метаболическую энергию, которая, по его гипотезе, стала одним из условий резкого роста мозга у рода Homo. Освоение огня было ответом на давление среды — фактически, на затяжной ресурсный кризис доступности сырой, низкокалорийной пищи. Тело ответило не поведенческой хитростью, а перестройкой собственной архитектуры.
Разумеется, недопустимо напрямую переносить эволюционный процесс, растянутый на сотни тысяч лет, на индивидуальную жизнь одного человека в течение одного кризиса. Но принцип, который иллюстрирует эта параллель, универсален: тело — не декорация, в которой происходит психическая драма кризиса. Тело — соавтор новой архитектуры, и оно меняется тем же способом, каким менялось всегда: через длительное, повторяемое давление, преобразованное в новый повторяемый паттерн. Нейропромптинг, если он не сопровождается работой с дыханием, ритмом, движением и контактом, остаётся чисто вербальной надстройкой над нервной системой, которая продолжает жить по старым, докризисным правилам.
Глава V. Три режима психики: от реакции к со-творению
«Я — это я и мои обстоятельства, и если я не спасу их, не спасу и себя». — Хосе Ортега-и-Гассет, «Размышления о Дон Кихоте» (1914)
Если совместить логику предыдущих глав — нейропромпт как орган восприятия, технодоминанту как внешний контур, тело как физиологическое условие, — можно описать три принципиально разных режима, в которых психика способна пережить один и тот же кризис.
Реактивный режим. Мир воздействует — организм отвечает. Это самый древний эволюционный механизм, унаследованный от систем, для которых выживание в моменте было единственной задачей. В реактивном режиме нейропромпт не формулируется вовсе: за человека «отвечает» контур мобилизации или оцепенения, описанный в предыдущей главе.
Адаптивный режим. Мир изменился — субъект подстраивает себя под новые требования среды. Это уже режим, в котором нейропромпт возможен, но он ограничен вопросом «Каким мне нужно стать, чтобы выжить в этом мире?». Адаптивный режим эффективен и по-своему благороден — большая часть биологической и социальной эволюции построена именно на нём. Но у него есть структурный потолок: адаптация всегда работает вслед за средой, никогда не опережая её.
Креативный, или проективный режим. Мир изменился — субъект спрашивает не «как встроиться», а «что я могу создать внутри новых условий, чего раньше не существовало». Это и есть режим со-творения (в терминологии Ортеги-и-Гассета — режим, в котором человек не просто принимает обстоятельства, но обязан их «переформатировать - превратить», то есть превратить в материал собственного проекта, а не только в границу собственных возможностей).
Разница между вторым и третьим режимом — не в силе воли и не в оптимизме. Она в том, какой нейропромпт управляет вниманием. «Каким мне нужно стать?» — вопрос адаптации. «Какой мир я могу создать из этих условий?» — вопрос со-творения. Оба вопроса легитимны, оба требуют дисциплины. Но только второй порождает то, чего раньше не было — то есть только он выполняет функцию, ради которой вообще стоит говорить о кризисе как о ресурсе, а не только как об угрозе.
Важно: третий режим не отменяет первые два. Тело, находящееся в остром оцепенении, не переходит в проективный режим по команде «думай позитивно» — сначала должна быть восстановлена физиологическая безопасность (глава IV). Проективный режим — это надстройка, доступная только тогда, когда нижние этажи архитектуры — тело и базовая адаптация — хотя бы частично стабилизированы.
Глава VI. Тренажёр внимания: практики нейропромптинга как аскеза
Традиция структурированного духовного упражнения — от стоических практик самонаблюдения до игнатианских «Духовных упражнений» (Exercitia Spiritualia, 1548) — задолго до появления психологии как науки открыла один и тот же принцип: характер формируется не мыслью, случившейся один раз, а мыслью, отрепетированной по расписанию. — сквозной мотив традиции антропотехнической аскезы
Слотердайк называет этот класс явлений общим словом — «упражнение» (Übung), настаивая, что религиозная аскеза, атлетическая тренировка и философская дисциплина — частные случаи одного антропотехнического механизма. Философ Сёрен Кьеркегор посвятил отдельную работу именно структуре повторения («Повторение», 1843), показывая, что психологическое движение вперёд редко совершается одним усилием — оно требует возврата к одной и той же точке снова и снова, каждый раз с чуть иным качеством внимания.
Нейропромптинг кризиса — прямой потомок этой традиции, перенесённый в светский и когнитивный регистр. Вот его тренировочный цикл, выведенный из логики предыдущих глав:
событие → внимание → вопрос → интерпретация → гипотеза → эксперимент → обратная связь → новый навык → новая идентичность
Смысл цикла в том, что нейропромпт не заканчивается на формулировке вопроса. Вопрос — только первое звено. Если человек десять раз подряд задаёт себе вопрос «Что теперь стало возможным?», но ни разу не превращает ответ в маленький, проверяемый эксперимент — антропологического изменения не происходит, происходит лишь косметическое утешение. Практика антропотехники требует, чтобы каждый нейропромпт заканчивался действием, пусть минимальным: одним письмом, одним черновиком, одним разговором, одной пробной неделей в новой роли.
Здесь же становится понятна разница между позитивным мышлением или аффирмациями и нейропромптингом: позитивное мышление отрицает тяжесть разрушения ради утешения. Нейропромптинг признаёт разрушение полностью — и именно поэтому способен использовать его как материал. Первое — анестезия. Второе — тренировка.
Опираясь на главу IV, можно сформулировать семь рабочих формул, которые составляют минимальный тренировочный комплекс для кризисной ситуации:
Что действительно закончилось — не то, что хочется вернуть, а то, что объективно перестало работать.
Что освободилось — время, роль, ниша, отношения, привычный способ добывать статус.
Что уже возникает — какие слабые сигналы нового заметны на периферии, там, куда раньше не смотрели.
Что станет ценным — какие способности, профессии и типы мышления будут дорожать в новой конфигурации.
Кем нужно стать — не «что делать», а какой тип психики и тела способен эффективно действовать в новой реальности.
Что можно попробовать уже сейчас — не идеальный план на двадцать лет, а маленький, проверяемый эксперимент на эту неделю.
Что я могу создать такого, чего ещё не существует — вопрос, который окончательно переводит психику из адаптивного режима в проективный.
Каждый из семи пунктов — это не афоризм для утешения, а тренажёр в буквальном, антропотехническом смысле: повторяемое упражнение, которое, как и в физической тренировке, даёт эффект не с первого раза, а по мере накопления повторений.
Глава VII. Новый антропотип: тело, поведение, идентичность
Шок будущего — это дезориентация и стресс, которые мы вызываем у людей, подвергая их слишком большому объёму перемен за слишком короткое время. — по мотивам книги Элвина Тоффлера «Футурошок» (1970)
Крупные исторические переходы не просто меняют экономический, культурный и психический ландшафт эпохи — они меняют тип человека, который в этой среде оказывается функциональным. Историк Эдвард Палмер Томпсон показал, как переход от аграрного к индустриальному укладу физически перестроил тела и поведение целых поколений: доиндустриальный труд был организован «по задаче» (сделал — свободен), а фабричная дисциплина навязала абсолютно новую архитектуру — единое, измеряемое часами время, к которому нужно было приучить тело буквально с нуля, вводя штрафы за опоздания, колокола, гудки и учебные программы «дисциплины времени» в школах для детей рабочих. Это была не метафора — это была новая телесная архитектура, вписанная в мышцы и рефлексы через десятилетия принуждения.
Сегодня мы наблюдаем вторую волну того же процесса — только дисциплинирующей структурой выступает не заводской гудок, а алгоритмическая лента. Ритм уведомлений, циклы бесконечной прокрутки, инфраструктура «постоянной доступности» реорганизуют не только рабочий день, но и циркадные ритмы, паттерны сна, структуру внимания на нейрофизиологическом уровне — то есть выполняют функцию, структурно аналогичную фабричному гудку XIX века, но проникающую глубже и работающую без выходных.
Отсюда вытекает контур нового антропотипа — не как утопического идеала, а как рабочего описания того, какая конфигурация качеств оказывается функциональной в мире одновременного кризиса и технодоминанты. Она собирается из восьми элементов, ни один из которых по отдельности не нов, но их одновременное сочетание — историческая новинка:
адаптивность — древнейший эволюционный навык, никуда не девшийся;
субъектность — способность оставаться автором решений внутри навязанных обстоятельств (глава V);
креативность — способность задавать проективные, а не только адаптивные нейропромпты;
рефлексивность — способность замечать, какой режим психики сейчас активен, и сознательно его переключать;
телесная устойчивость — управление собственной нервной системой на уровне дыхания, ритма и контакта (глава IV), без которой всё вышеперечисленное остаётся чисто когнитивной декларацией;
грамотность в отношении технодоминанты — умение работать с ИИ и алгоритмическими системами как с партнёром, удерживая при этом авторство формулировки вопроса (глава III);
навык самостоятельного нейропромптинга — способность создавать собственные, а не заимствованные формулы внимания (главы II и VI);
горизонт проектирования — способность удерживать в фокусе не только ближайшую неделю выживания, но и версию себя через годы.
Ключевое наблюдение: ни один из этих восьми элементов не заменяет собой остальные семь. Человек с высокой рефлексивностью, но нестабильной нервной системой, физиологически не удержит проективный режим дольше нескольких минут. Человек с идеальной телесной регуляцией, но без грамотности в отношении технодоминанты, рискует стать идеальным исполнителем чужих алгоритмических промптов. Новый антропотип — это не одна выдающаяся способность, а архитектурная связка, в которой качества удерживают друг друга, как несущие элементы конструкции.
Глава VIII. Кризис как со-авторство: этика нового человека
«Не спрашивай только, что исчезло. Спроси, что освободилось, что теперь может здесь вырасти — и каким мне нужно стать, чтобы быть не жителем прошлого, приспосабливающимся к будущему, а одним из его авторов». — Андрей Двоскин
Здесь необходима оговорка, без которой вся предыдущая логика рискует превратиться в красивую, но безответственную идеологию катастрофы. Кризис не гарантирует ничего хорошего. Он способен не рождать новый антропотип, а производить его противоположность: человека более тревожного, более зависимого от внешних авторитетов, более склонного к агрессии как способу вернуть иллюзию контроля. Окно пластичности, о котором шла речь в первой главе, — это именно окно возможности, а не гарантия результата. Оно с равной вероятностью может быть заполнено осознанной антропотехнической работой — или паникой, пропагандой, компульсивным скроллингом, то есть чужой технодоминантой, действующей без спроса на разрешение.
Поэтому финальный тезис Футуропии кризиса — не оптимистический лозунг, а этическое требование субъектности. Вопрос не в том, будет ли меняться архитектура психики и тела под давлением обстоятельств: она изменится в любом случае, как меняется любая система под достаточным давлением. Вопрос в том, кто держит чертёж этой перестройки.
Три ответа возможны всегда:
1-Чертёж держит среда — тогда получается человек, полностью сформированный обстоятельствами задним числом. 2-Чертёж держит страх — тогда получается человек, оптимизированный исключительно на избегание боли, что структурно исключает всё новое. 3-Чертёж, хотя бы отчасти, держит сам человек — вооружённый пониманием того, как работает его нервная система (глава IV), какой контур сейчас активен (глава V), какими вопросами он может перепрограммировать собственное восприятие (главы II и VI), и в каких отношениях он находится с технической системой, претендующей на то, чтобы думать вместо него (глава III).
Большие кризисы истории — от коллапса бронзового века, расчистившего нишу для алфавита, до промышленной революции, перестроившей человеческое тело под часовой циферблат, — меняли не только обстоятельства. Они меняли тип человека, способного в этих обстоятельствах действовать. Технодоминанта нашей эпохи — не первый и не последний такой перелом. Но, возможно, впервые в истории у человека появился инструмент, чтобы не просто пережить перестройку, а сознательно в ней участвовать: не как материал, из которого лепит обстоятельства, а как со-автор чертежа.
И, может быть, самый честный итог этой статьи звучит не громче, чем один вопрос — тот же самый, с которого началась вся Футуропия кризиса, только теперь заданный человеком, который уже понимает, из чего именно состоит ответ на него:
Что теперь может здесь вырасти — и что из этого предстоит вырастить именно мне?
Гераклит Эфесский, фрагменты (в передаче Платона, «Кратил», 402a, и позднейшей доксографической традиции). Формула «panta rhei» — позднейшее обобщение, а не дословно сохранившийся фрагмент, но она точно передаёт образ реки, в которую нельзя войти дважды.
Тезис о системном коллапсе восточносредиземноморских царств позднего бронзового века (ок. 1200 г. до н. э.) и последующем распространении алфавитного письма: Eric H. Cline, 1177 B.C.: The Year Civilization Collapsed, Princeton University Press, 2014.
Peter Sloterdijk, Du mußt dein Leben ändern (2009); англ. пер. You Must Change Your Life: On Anthropotechnics, transl. Wieland Hoban, Polity Press, 2013. Название трактата — прямая цитата финальной строки стихотворения Р. М. Рильке «Архаический торс Аполлона» (1908).